cover

Cекс и политкорректность в голливудском кино

Алиса Таежная и Андрей Щербенок поговорили про сексуальность и запреты в голливудском мейнстриме
     Share on Tumblr

Home » Главное, Фильмы » Cекс и политкорректность в голливудском кино

АТ: Давайте начнем разговор так. Смотря много старых американских фильмов, я заметила, что в жанровом кино женщина – это чаще всего больше объект, образ, нежели по-настоящему главный герой. И даже если она является главным героем, то с ней что-то происходит такое, типа фильма «Чужой», где на самом деле она просто предмет, бегающая матка…

АЩ: – Бегающая матка?..

АТ: – Да, она же оплодотворена, и не может спастись. В мейнстримных фильмах такое отношение видно лучше всего. Да и сейчас я не могу припомнить сильных женских образов в кинематографе, связанных не с виктимностью, а с каким-то именно «женским действием». Может, у меня с этим сложности, но, мне кажется, что женской эмансипации в кино не случилось.

alien

АЩ: – История про «активного мужчину» и «пассивную женщину» – это все-таки классический Голливуд, который кончается в 60-е годы, причем классический Голливуд в не менее классической, но не бесспорной интерпретации Лоры Малви. В любом случае «Чужой» – это уже не такой классический Голливуд. Что касается эмансипации, то тут скорее можно согласиться. Потому что есть политкорректная риторика, которая не ставит своей целью проникновение в наши глубинные психические механизмы, она нужна, чтобы рационализировать конкретные социальные практики. А кино вынуждено работать с желаниями, которые возникают как раз неполиткорректно

АТ: – То есть политкорректная реальность никогда не сможет сформировать политкорректное поведение людей на уровне подсознания, это нечто абсолютно навязанное?

АЩ: – Именно так. Если мы посмотрим на любимую американскую историю с педофилией, то увидим, что непримиримая борьба с таковой не приводит к исчезновению педофилов. Они боятся, прячутся и не проявляют свои наклонности, но с самими наклонностями она не борется. Более того, можно сказать, что именно система запретов, и, шире, система власти провоцирует трансгрессию, нагружает ненормативное поведение эротизмом. Фуко об этом подробно писал, критикуя «репрессивную гипотезу» – а до него, конечно, Батай.

bridges

Вообще говоря, сфера фантазии всегда отличается от сферы рациональной политкорректной реальности. И это не случайное её свойство. Сфера фантазии принципиально конституируется на контрасте с реальностью. Поскольку кино вообще (а Голливуд в особенности) связано с фантазиями, оно всегда будет в какой-то степени неполиткорректно. Хотя все равно, фильмы стали более политкорректными, чем раньше, хотя бы с точки зрения равенства полов.

АТ: – Безусловно, формальное равенство полов на экране есть. Но нет их равного «представления», очень часто мужские действия и слова наполнены гораздо большим смыслом и подтекстом, чем женские, а женщинам, которые находятся в главной роли, часто просто нечего сказать, у них нету характера, который что-то из себя представляет. У них прослеживается индивидуальность, но всегда какая-то завуалированная.

АЩ: – Мне кажется, что в этом вашем суждении звучит ранний феминизм, поскольку вы игнорируете другие формы активности на экране, другие формы субъективации, которые, может быть, не связаны с активным действием. Есть такой феминизм, который считает, что, условно говоря, женщины должны стать, как мужчины – активными, иметь собственную дискурсивную власть и т.д. А есть другая волна феминизма, и она говорит, что подобного рода взгляды являются продолжением власти маскулинной культуры, которая навязывает женщинам свои ценности.

АТ: – На ваш взгляд маскулинность является обязательной частью женской эмансипации или сила женщин в их слабости?

АЩ: – В интерпретации типа «эмоциональность – на самом деле сила» – тоже выстраивается определенного рода иерархия, в основе своей маскулинная. Если мы посмотрим на теоретиков «женского дискурса», то они как раз отказываются от иерархии. Дело не в том, что они отрицают различие между мужчинами и женщинами, они признают, что есть женский дискурс, и он действительно отличается от мужского, но неправильно говорить о том, что он слабее, что он подчинен, причем просто перевернуть иерархию и говорить о «силе слабых» тоже неправильно.

АТ: – С «силой слабости» я ассоциирую скорее бытовую что ли, человеческую поговорку о том, что «женская сила в слезах». Ведь часто девушка, находясь в более уязвимой позиции, на самом деле находится одновременно и в более выигрышном положении.

АЩ: – Поскольку эта позиция – реакция на маскулинную, она сохраняет от нее зависимость. Предполагается, что все хотят доминировать – мужчины напрямую, а женщины – таким, перевернутым способом. На самом деле человек, возможно, хочет перестать доминировать, но во всяком случае мужчина не может этого сделать, потому что культура до сих пор диктует ему доминантную позицию. Феминизм пытался с этим бороться, но сейчас он, возможно, уходит в прошлое. Европейская цивилизация находится под неким очень мощным давлением культуры гораздо более традиционной. И если она достигнет с ней какого-то компромисса, то в ходе этого компромисса вынуждена будет отказаться от ряда феминистских ценностей.

АТ: – Вы имеете в виду мусульманскую культуру?

АЩ: – Да.

АТ: – У меня следующий вопрос. Можно ли назвать эту политкорректность Голливуда выхолащиванием, вычищением подлинной сексуальности из кино?

АЩ: – Есть такое мнение, что политкорректность убивает подлинную страсть между мужчиной и женщиной. Хотя американцы бы с этим, наверное, не согласились.

АТ: – «Убийство» страсти между мужчинами и женщинами – кому оно выгодно? Это обусловлено какими-то экономическими причинами или это культурологическая проблема? Или это просто такой реакционный жест?

АЩ: – Если мы посмотрим на историю Голливуда, то рынок там всегда был главнее, чем мораль. Так, например, сексуальная революция в американском кино произошла из-за того, что изобрели телевидение. Это было главной причиной сексуальной революции, зритель ушел из кинотеатров, и американская киноиндустрия встала перед дилеммой: что делать? Под это тут же возник европейский импорт, сначала из Дании. Были два таких супер-популярных фильма, «Сексуальная свобода в Дании» и «Цензура в Дании: новый подход”, которые маскировались под документальное кино про датскую секс-индустрию, всякие шоу типа «Ольга и ее сексуальный цирк». Такие фильмы собирали в Америке огромные залы, потому что там показывали стриптиз, секс, лесбийскую любовь – все, что угодно. И американские кинопродюсеры поняли, что единственный способ привлечь зрителя в зал – это показывать то, что не принято показывать по телевизору. Показывать секс.

hm-quote-01В этом смысле я думаю, что, если бы сейчас на американском рынке существовал платежеспособный спрос на более страстное кино, то никакая мораль кинопродюсеров не остановили бы: мы бы видели это в кино.

АТ: – Я, например, миллион лет уже не видела больших голливудских актрис голыми в главных ролях.

АЩ: – Это тоже рынок, и он сейчас связан с тем, что у них основная аудитория – это подростки. Если ты снимаешь фильм, где есть откровенный секс или просто обнаженка, то его никто не запрещает, но на него вешают «18+», «16+», «14+»…Соответственно, если ты снимаешь в мейнстримном кино такую обнаженку, то теряешь очень большую часть рынка и просто снижаешь сборы. Потому ты этого не делаешь.

jolie

АТ: Когда я общалась с разными людьми на тему того, что вот, дескать, я не видела никогда в кино голую грудь Киры Найтли или Анджелины Джоли, (хотя, мне кажется, всем интересно, как она выглядит), мне говорили: «Тебе нравится голая грудь – иди смотри порно». Почему многие считают, что этому не место в обычном фильме?

АЩ: – Можно сказать, что голая грудь Киры Найтли, которую зритель никогда не видел, благодаря этому оказывается мощным фантазийным объектом: если ее покажут, зритель будет разочарован, потому что это будет просто еще одна грудь. В плане фантазии она действует гораздо мощнее, именно потому, что её не показывают. Это как поцелуй на камеру в классическом Голливуде, когда как бы ничего откровенно сексуального нет, но тебя приглашают это домыслить.

keira

АТ: – Как-то на одном англоязычном порносайте я случайно наткнулась на статью про порнозапросы людей из разных стран, там была статистика. По запросам из России выходит грустная картинка. Вот слова, которые российские пользователи используют в поиске чаще всего: 1) Russian, 2) anal, 3) teen, 4) mature. Насколько это симптоматично?

АЩ: – Наверное, у меня есть интересная интерпретация только про Russian. Если человек ищет порнографию со словом Russian и пишет его по-английски – это значит, что он ищет западную порнуху с русскими девушками. Там будет, скорее всего, иностранец-мужчина и русская девушка. Эта пара является, естественно, очень сильной сексуальной провокацией. Потому что это унижает национальное достоинство и рождает сексуальную реакцию по модели «иностранцы трахают наших девушек, а как же я?» Это комплекс национальной неполноценности, но именно он вызывает возбуждение.

АТ: – Хочется еще спросить, эта массовая истерия в Америке по поводу педофилии, как давно она началась? Можно ли рассчитывать на спад резонанса?

АЩ: – Если верить Набокову, то недавно. В «Лолите» приводится много исторических сведений о том, что в каких-то штатах можно было выходить замуж чуть ли не в 12 лет. Что считать педофилией – это тоже неоднозначный вопрос. Я не специалист по этой теме и я лишь могу сказать, как это функционирует в культуре. Здесь, с одной стороны, какие-то сексуальные табу встречаются с обычным законодательством. Если ребенок не может завести банковский счет, то, соответственно, он не может дать согласие и на сексуальные отношения. В этом смысле педофилия – просто частный случай изнасилования, секса при отсутствии юридически значимого согласия. Но важнее, я думаю, другое. Сейчас в мейнстримной американской культуре почти все табу, которые раньше были связаны с желаниями разного типа, сняты. Самый очевидный пример – гомосексуальность. Педофилия остается последним запретом и поэтому она стала запретом в кубе.

hm-quote-02Педофилия – это последний бастион, и как таковой он никогда не падет.

Кстати, еще один бастион американского кино – это адюльтер. Он никогда не был табуирован, поскольку это проблема социальных норм, а не сексуальных перверсий. И, тем не менее, для американского мейнстрима адюльтер гораздо более проблематичен, чем для европейского или, например, советского. В Голливуде это всегда некая трагедия, катастрофа – как в фильме «Роковое влечение». Это не часть жизни, а вторжение в нее, ключевое событие, перелом, после которого человек никогда не сможет жить так, как жил раньше. Самый «положительный» адюльтер, который я знаю в американском мейнстриме – фильм «Мосты графства Мэдисон». По крайней мере, там он показан не как помешательство, не как предательство, а как некое органичное выражение внутреннего «я». Но, как правило, адюльтер стигматизирован очень сильно, и здесь, конечно, пуританское наследие Америки продолжает работать.

attraction

< …>

На самом деле, вопрос про мейнстрим тоже сложный. К примеру, я смотрел «Внутреннюю империю» Линча два раза. Один раз в IFC-центре в Нью-Йорке. Это такой достаточно большой кинотеатр, где всё совершенно по-спартански: четыре или пять залов, обклеенных простой черной бумагой. Там этот фильм шел нон-стоп месяц, с утра до ночи. И все время был полный зал. Я чувствовал себя потребителем массовой культуры.

empire

АТ: – Но Линч уже давно массовая культура.

АЩ: – Да. Но потом я приехал в город Санкт-Петербург и пошел на ту же «Внутреннюю империю» в кинотеатр «Аврора» на Невском, в VIP-зал. Там стоят статуи, в конце зала работает бар, прямо во время сеанса ты можешь, не отрываясь от фильма, заказать себе кофе. Зал и сам по себе небольшой, и заполнен только на треть, там сидит двадцать человек, и ты чувствуешь себя интеллектуальной элитой. Еще бы, ты ведь смотришь интеллектуальное кино, да еще и без дубляжа. Поэтому ответ вопрос «что такое массовая культура?» тоже оказывается культурно-специфичным.

     Share on Tumblr

#тэги:    

Комментировать / Читать комментарии


Смотрите также

Scroll to top